Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Культура. Искусство arrow Литература arrow
Литература

Образ Фауста как героя трагедии

Мир Фауста. Цель и этапы жизненных поисков героя

Вступая в необычный мир "Фауста", читатель должен прежде всего привыкнуть к присущему этой драме обилию библейских персонажей. Господь и архангелы, Мефистофель и прочая нечисть - не более как носители извечно борющихся природных и социальных сил. В уста господа, каким он представлен в "Прологе на небе", Гете вкладывает собственные воззрения на человека – свою веру в оптимистическое разрешение человеческой истории.

Завязка "Фауста" дана в "Прологе". Когда Мефистофель, прерывая славословия архангелов, утверждает, что на земле дарит лишь ... беспросветный мрак,

И человеку бедному так худо,

Что даже я щажу его покуда, -

господь выдвигает в противовес жалким, погрязшим в ничтожестве людям, о

которых, говорит Мефистофель, ревностного правдоискателя Фауста. Мефистофель удивлен; в мучительных исканиях доктора Фауста, в его раздвоенности, в том, что Фауст

... требует у неба звезд в награду

И лучших наслаждений у земли, -

он видит тем более верный залог его погибели. Убежденный в верности своей игры, он заявляет господу, что берется отбить у него этого "сумасброда".

Господь принимает вызов Мефистофеля. Он уверен не только в том, что Фауст чутьем, по собственной охоте

... вырвется из тупика, -

но и в том, что Мефистофель своими происками лишь поможет упорному правдоискателю достигнуть высшей истины.

Тема «раздвоенности» Фауста (здесь впервые затронутая Мефистофелем) проходит через всю Драму. Но это «раздвоенность» совсем особого рода, не имеющая ничего общего со слабостью воли или отсутствием целеустремленности. Фауст хочет постигнуть «вселенной внутреннюю связь» и вместе с тем предаться неутомимой практической деятельности, жить в полный разворот своих нравственных и физических сил. В этой одновременной тяге Фауста и к «созерцанию», и к «деятельности», и к теории, и к практике, по сути, нет никакого трагического противоречия. Но то, что кажется, нам теперь само собою разумеющейся истиной, воспринималось совсем по-другому в далекие времена, когда жил доктор Фауст, и позднее, в эпоху Гёте, когда разрыв между теорией и практикой продолжал составлять традицию немецкой идеалистической философии.

Против этой отвратительной черты феодального и, позднее,

буржуазного общества и выступает здесь герой трагедии Гёте. Фауст ненавидит свой ученый затвор, где

... взамен

Живых и богом данных сил

Себя средь этих мертвых стен

Скелетами ты окружил.

именно за то, что, оставаясь в этом скучном мире, ему никогда не удастся проникнуть в сокровенный смысл природы и истории человечества.

Разочарованный в мертвых догмах и схоластических формулах средневековой премудрости, Фауст обращается к магии. Он открывает трактат чернокнижника Нострадамуса на странице, где выведен "знак макрокосма" и видит сложную работу механизма мироздания. Но зрелище беспрерывно обновляющихся мировых сил его не утешает: Фауст чужд пассивной созерцательности. Ему ближе знак действенного "земного духа", ибо он и сам мечтает о великих подвигах;

Готов за всех отдать я душу

И твердо знаю, что не струшу

В крушения час свой роковой.

На троекратный призыв Фауста является "дух земли", но тут же снова отступается от заклинателя - именно потому, что тот поскольку еще не отважился действовать, а продолжает рыться в жалком "скарбе отцов", питаясь плодами младенчески незрелой науки.

В этот миг величайших надежд и разочарований входит Вагнер, адъюнкт Фауста, филистер ученого мира, "несносный, ограниченный школяр". Их диалог (один из лучших в драме) еще более четко обрисовывает мятущийся характер героя.

Но вот Фауст снова один, снова продолжает бороться со своими сомнениями. Они приводят его к мысли о самоубийстве. Однако эта мысль продиктована отнюдь не усталостью или отчаянием: Фауст хочет расстаться с жизнью лишь для того, чтобы слиться с вселенной и тем вернее, как он ошибочно полагает, проникнуть в ее "тайну".

Чашу с ядом от его губ отводит внезапно раздавшийся пасхальный благовест. Знаменательно, однако, что Фауста "возвращает земле" не ожившее религиозное чувство, а только память о детстве, когда он в дни церковных торжеств так живо чувствовал единение с народом. После того как "созерцательное начало", чуть было не довело Фауста до самоубийства, до безумной эгоистической решимости: купить истину ценою жизни, в нем, Фаусте, вновь одерживает верх его "тяга к действию", его готовность служить народу, быть заодно с народом.

В живом общении с народом мы видим Фауста в следующей сцене - "У ворот". Но и здесь Фаустом владеет трагическое сознание своего бессилия: простые люди любят Фауста, чествуют его как врача-исцелителя; он же, Фауст, напротив, самого низкого мнения о своем лекарском искусстве, он даже полагает, что "... своим мудреным зельем... самой чумы похлеще бушевал". С сердечной болью Фауст сознает, что и столь дорогая ему народная любовь по сути им не заслужена, более того держится на обмане.

Так замыкается круг: обе "души", заключенные в груди Фауста ("созерцательная" и "действенная"), остаются в равной мере неудовлетворенными. В этот-то миг трагического недовольства к нему и является Мефистофель в образе пуделя. В "Рабочей комнате Фауста", где неутомимый доктор трудится над переводом евангельского стиха: - "В начале было Слово". Передавая его как "В начале было дело", Фауст подчеркивает не только действенный, материальный характер мира, но и собственную решимость действовать. Более того, в этот миг он как бы предчувствует свой особый, действенный путь познания. Проходя "чреду все более высоких и чистых видов деятельности", освобождаясь от низких и корыстных стремлений, Фауст, по мысли автора, должен подняться на такую высоту деяния, которая в то же время будет и высшей точкой познавательного созерцания: в повседневной суровой борьбе его умственному взору откроется высшая цель всего человеческого развития.

Но пока Фауст лишь смутно предвидит этот предназначенный ему путь действенного познания: он по-прежнему еще полагается на "магию" или на

"откровение", почерпнутое в "священном писании". Такая запутанность фаустовского сознания поддерживает в Мефистофеле твердый расчет на то, что он завладеет душою Фауста. Но обольщение "сумасбродного доктора" дается черту не так-то легко. Пока Мефистофель завлекает Фауста земными усладами, тот остается непреклонным:

"Что можешь ты пообещать, бедняга?"

- саркастически спрашивает он искусителя

и тут же разоблачает всю мизерность его соблазнов:

Ты пищу дашь, не сытную ничуть,

Дашь золото, которое, как ртуть,

Меж пальцев растекается; зазнобу,

Которая, упав тебе на грудь,

Уж норовит к другому ушмыгнуть.

Увлеченный смелой мыслью развернуть с помощью Мефистофеля живую, всеобъемлющую деятельность, Фауст выставляет собственные условия договора: Мефистофель должен ему служить вплоть до первого мига, когда он, Фауст, успокоится, довольствуясь достигнутым:

Едва я миг отдельный возвеличу,

Вскричав: "Мгновение, повремени:" -

Все кончено, и я твоя добыча,

И мне спасенья нет из западня.

Тогда вступает в силу наша сделка,

Тогда ты волен, - я закабален.

Тогда пусть станет часовая стрелка,

По мне раздастся похоронный звон.

Мефистофель принимает условия Фауста. Своим холодным критическим умом он пришел к ряду мелких, "коротеньких" истин, которые считает незыблемыми. Так, он уверен, что все мироздание ("вселенная во весь объем"), на охват которого - делом и мыслью - так смело посягает Фауст, ему, как и любому человеку, никогда не станет доступно. "Конечность", краткосрочность всякой человеческой жизни Мефистофелю представляется непреодолимой преградой для такого рода познавательной и практической деятельности. Ведь Фауст "всего лишь человек", а потому будет иметь дело только с несовершенными, преходящими явлениями мира. Постоянная неудовлетворенность, в конце концов, утомит его, и тогда он все же "возвеличит отдельный миг" - недолговечную ценность "конечного" бытия, а стало быть, изменит своему стремлению к бесконечному совершенствованию.

Такой расчет теснейшим образом связан с характером интеллекта Мефистофеля. Он – «дух, всегда привыкший отрицать», его нигилистическая критика лишь внешне совпадает с благородным недовольством Фауста – обратной стороной безграничной Фаустовой веры в лучшее будущее на этой земле.

Когда Мефистофель аттестует себя как

Часть силы той, что без числа

Творит добро, всему желая зла, -

он, по собственному убеждению, только кощунствует. Под "добром" он здесь саркастически понимает свой беспощадный абсолютный нигилизм:

Я дух, всегда привыкший отрицать,

И с основаньем: ничего не надо.

Нет в мире вещи, стоящей пощады.

Творенье не годится никуда.

Неспособный на постижение «вселенной во весь объем», Мефистофель не допускает и мысли, что на него возложена некая положительная задача, что он и вправду «часть силы», вопреки его воле "творящей добро". Такая слепота не даст ему и впредь заподозрить, что, разрушая преходящие иллюзии Фауста, он на деле помогает ему в его неутомимых поисках истины.

 
Оригинал текста доступен для загрузки на странице содержания
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ СКАЧАТЬ   След >
 

СКАЧАТЬ ОРИГИНАЛ
Литература