Проблема маленького человека в повестях н.В. Гоголя (принципы изображения героя в «Записках сумасшедшего» и «Шинели»).

Ответ: итогом «Петербургских повестей» становятся «Шинель» и «Записки сумасшедшего», сконцентрировавшие основные мотивы «Петербургских повестей»: холод, отчаяние, крик души, «карательную фантастику» (И.А. Анненков). Итоговая повесть – «Шинель», но она не завершает «Петербургские повести». В центре этих повестей – тема маленького человека. Гоголь показывает маленького человека в социальной сфере. Маленький человек Гоголя становится мстителем за свои права. Гоголь возвеличивает маленьких людей в фантастических финалах. Фантастика Гоголя выявляет потенциальные возможности человека. Если «Шинель» - повесть-житие, объективное повествование, то «Записки сумасшедшего» - акт самосознания маленького человека, когда он получает право голоса. Поприщин создаёт свою исповедь. Гоголь показал воскрешение души маленького человека. С шинелью расширяется душа Акакия Акакиевича. Гоголь превращает анекдот в притчу. Через обыкновенную историю проявляются гуманистические мысли Гоголя.

Герой «Записок сумасшедшего» - Аксентий Иванович Поприщин, человек своего поприща. Расширение души идёт через самосознание Поприщина – первого сознательного маленького человека. Это пасынок своего мира. Параллельный сюжет – переписка собачек, дающая реальную ассоциацию с собачьей жизнью. Приём абсурда важен для Гоголя. Развитие Поприщина – в его сумасшествии. Рефреном нарастает слово «молчание». Душе героя что-то открывается. Изменение чисел и датировок даёт обратную революцию, но больше мыслей – прозрачны. Не человек сходит с ума, а общество отходит от нормы. Поприщина волнует весь мир, он становится властелином мира, пространства, всемирного братства. Его последний монолог – самый великий человеческий. Анекдотическая ситуация становится трагической.

«Записки сумасшедшего» связаны с историей «Дон Кихота», «Гамлета». Новое развитие получает теория Фурье. Он считал, что страсти уравновешивают всех людей. «Записки сумасшедшего» сопоставимы с теорией Фурье. Сумасшедший приобретает всемирный ум. Гоголевская концепция – «маленький человек с большой душой».

Композиция у Гоголя не определяется сюжетом – сюжет у него всегда бедный, скорее – нет никакого сюжета, а взято какое-нибудь одно комическое (а иногда даже само по себе вовсе не комическое) положение, служащее как бы толчком или поводом для разработки комических приёмов. Основа гоголевского текста – сказ, текст его слагается из живых речевых представлений и речевых эмоций. Слова и предложения выбираются и сцепляются по принципу выразительной речи. Отсюда – явления звуковой семантики: звуковая оболочка слова, его акустическая характеристика становятся в речи Гоголя значимой независимо от логического или вещественного значения. Он любит названия, фамилии, имена – тут открывается простор для такого рода артикуляционной игры.

Значительную роль, особенно в начале, играют каламбуры разных видов. Они построены либо на звуковом сходстве, либо на этимологической игре словами, либо на скрытом абсурде. Особенно излюбленны Гоголем каламбуры этимологического рода – для них он часто изобретает специальные фамилии. Приём доведения до абсурда часто встречается у Гоголя, причём он обычно замаскирован строго логическим синтаксисом и поэтому производит впечатление непроизвольности. Акакий Акакиевич – это определённый звуковой подбор. Звуковая семантика этого имени ещё подготовлена целым рядом других имён, обладающей тоже особой звуковой выразительностью и явно для этого подобранных. Звуковой комизм этих имён заключается не в простой необычности, а в подборе, подготавливающим смешное своим резким однообразием имя Акакия, да ещё плюс Акакиевича, которое в таком виде звучит уже как прозвище, скрывающее в себе звуковую семантику. В целом, получается своеобразная артикуляционная мимика – звуковой жест.

У Гоголя нет средней речи – простых психологических или вещественных понятий, логически объединённых в обыкновенные предложения. Артикуляционно-мимическая звукоречь сменяется напряжённой интонацией, которая формирует периоды. Получается впечатление комического несоответствия между напряжённостью синтаксической интонации, глухо и таинственно начинающейся, и её смысловым разрешением. Речь Акакия Акакиевича входит в общую систему гоголевской звукоречи и мимической артикуляции – она специально настроена и снабжена комментарием. Фразы эти стоят вне времени, вне момента – неподвижно и навсегда: язык, которым могли бы говорить марионетки. Сама повесть возникла из канцелярского анекдота о бедном чиновнике, потерявшем своё ружьё, на которое он долго копил деньги.

Само начало представляет собой представление, перерыв, резкую перемену тона. Деловое вступление внезапно обрывается, и эпическая интонация сказителя, которую можно ожидать, сменяется другим тоном – преувеличенной раздражённостью и сарказмом. Личный тон определённо внедряется в повесть и принимает характер гротескной ужимки или гримасы. Мелодраматический эпизод использован как контраст комическому сказу. В анекдоте о чиновнике Гоголю был ценен фантастически ограниченный, замкнутый состав дум, чувств и желаний, в узких пределах которого художник волен преувеличивать детали и нарушать обычные пропорции мира. Душевный мир Акакия Акакиевича не ничтожный, а фантастически замкнутый, свой.

«Шинель» написана позднее всех повестей петербургского цикла, она создавалась в 1839 – 1841 гг. Сущность отношения автора к обществу, доведшему человека до состояния Акакия Акакиевича – уже не столько гнев, проклятие, сколько просьба о милости. Акакий Акакиевич – жертва и иерархии чинов, и иерархии имуществ, он и вечный титулярный советник, и бедняк. Тема бюрократизма сильно звучит в повести. Чин важнее человека. Приказ поймать мертвеца – это предел абсурдности строя, рождающего такого рода абстракцию силы, оборачивающейся не для мертвеца, а для живых весьма конкретным насилием. Общество, зло человеческих отношений довели Акакия Акакиевича до состояния совершенного идиота. Никаких проявлений подлинно человеческого существа в нём нет; это машина, а не человек. Но ничтожная улыбка судьбы приводит к тому, что в Акакии Акакиевиче начинает шевелиться и пробуждаться человеческое. Смерть освобождает в нём человека.

У Гоголя смешные повседневности с фантастикой приобретают небывалую остроту: они превращаются в импровизацию в неудержимым ходом и непредсказуемым результатом. Рассказ о вечном титулярном советнике узнаваемо дублируют типичные сюжетные мотивы из жизнеописания святого.

Демократи- зация гоголевского сознания, проявившаяся уже в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» и «Миргороде» через воссоздание стихии народного коллективного духа, в «Петербургских по- вестях» получила дальнейшее развитие. Ее антропологическим воплощением становится «маленький человек», пасынок и из- гой петербургского Антимира. Оба героя этих гоголевских повестей — чиновники. Букваль- но с первых фраз в их тексте появляется знаковое слово-понятие: департамент. не частные люди, а социальные особи, вся жизнь которых определяется социальной иерархией, вся психология которых продиктована их положением на социальной лестнице. Они по- истине заложники своего поприща (фамилия героя «Записок сумасшедшего» в этом смысле говорящая) и его мученики. Гоголь придал этой теме социальный масштаб. Де- партамент в обеих повестях не просто место службы героев, но и среда их обитания, атмосфера их духовного бытия. Не случайно оба героя лишены семьи, дома. Но, как справедливо замечено исследова- телями, создается «поэтическая атмосфера вечного холода»319, в связи с мифологическим ореолом мотива холода возникают «ассоциации, сближающие Петербург с мифическим царством мертвых». ртвых»320. Повесть «Шинель» уже в своей номинации содержит уста- новку на сюжетно-мотивологическую значимость этой реалии вещного мира. Вся жизнь и судьба Акакия Акакиевича Баш- мачкина пройдет под ее знаком. Около 70 раз слово «шинель» в разных модификациях буквально прослаивает текст. От духовной спячки к пробуждению, от возрождения к бреду, жару и смерти — и новой жизни после смерти. Шинель становится репрезентантом бытия маленького человека, петербургского типа. Путь Башмачкина к новой шинели, а Поприщина к порфи- ре для Гоголя — сложный процесс рождения человека, попытка порвать с привычным поприщем. Это путь к материальности к духовности. Оба гоголевских героя не молоды. Гоголь не идеализирует своих героев, более того, он акценти- рует их внешнюю невзрачность, последовательно раскрывает их полуживотное существование. чародей Гоголь открывает в этой, казалось бы, бессмысленной жизни высшую сущность человека, в этом вечном петербургском холоде — тепло подлинных чело- веческих чувств. «Карательная фантастика» Гоголя в посмерт- ной судьбе Акакия Акакиевича и сумасшествии Поприщина выявляет их «резерв человечности» (М.М. Бахтин), акт самосо- знания. Гоголь раскрыл гибель романтических иллюзий и романтических представлений в мире искусства, то в повестях о бедных чиновниках, «мучениках четырнадцатого класса» он актуализировал идею высоких романтических устремлений в обыкновенной будничной жизни. Его мир, заключенный в пере- писывании бумаг (хотя и в этом, казалось бы, механическом акте «ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир»), расширяется пространственно и включает в себя новые эмоции. И хотя в поединке со «значительным лицом» он заложник мно- голетнего страха перед сильными мира сего, но в предсмертном бреду он «даже сквернохульничал, произнося самые страшные слова», а в «фантастическом окончании» Гоголь превращает его в мстителя, срывающего шинели со своих обидчиков, в том чис- ле и с «значительного лица». «Записки сумасшедшего» — дальнейшее развитие гоголев- ской антрополгии самосознания. Поприщин нарушает офици- альную заповедь «Каждый сверчок знай свой шесток» и реши- тельно сходит со своего поприща. Его конфликт с начальником отделения, выражающийся словами «Что же ты себе забрал в голову, что кроме тебя уже нет вовсе порядочного человека», его нарастающий протест против «собачьих» характеристик, выли- вающийся в требование «Мне подайте человека!», наконец, запись от 3 декабря, через которую реф- реном звучит вопрос: «Отчего я титулярный советник и с какой стати я титулярный советник?» — своеобразные этапы самосо- знания и самоопределения. «Может быть, я сам не знаю, кто я таков» — эти слова не просто обостряют болезненное состояние героя, не удовлетворенного своим поприщем, но и рождают фе- номен высокого безумия. Не случайно Гоголь меняет заглавие своей по- вести. Вместо первоначального «Записки сумасшедшего му- зыканта», ориентированного на психологию романтического художника уже в «Арабесках» — «Клочки из записок сумас- шедшего», где само понятие «сумасшедший» становится суб- стантивом и способствует универсализации ситуации, под- разумевая понятие «сумасшедший человек». Убрав в третьем томе из номинации повести слово «клочки», рождающее ас- социации с гофмановскими «Житейскими воззрениями Кота Мурра», в композиции которых важна фрагментарность вкупе с отрывками, «уцелевшими в макулатурных листах», Гоголь придает запискам своего героя более целостный и системный характер. Несмотря на то что датировка записей после 8 декабря лише- на здравого смысла: «Год 2000 апреля 43 числа», «Мартобря 86 числа. Между днем и ночью», «Некоторого числа. День был без чис- ла» и т.д., в содержании записей есть своя глубокая, внутренняя логика. Герой, пройдя через страшные мучения сумасшедшего дома, обретает «внутреннее зрение». Для гоголевского героя открываются новые человеческие ценности. В роли «испанского короля» он обретает человече- ское достоинство: «Что за директор! чтобы я встал перед ним — никогда!»; поистине «весь мир в мою вместился грудь»: его волнует судьба Испании и Китая, Франции и Англии, он оза- бочен судьбой «нежного шара», луны, на которую может сесть земля. К концу же повести в его записках нарастает «невыно- симое знание о себе самом» и боль за поруганное человечество. Герой «Записок сумасшедшего» вырывается из-под власти своего создателя. Он обретает свой голос. И в этом смысле он самый самосознающий герой петербургских повестей. На гла- зах читателя герой творит свой мир, ищет слова для выражения своих чувств. «Карательная фантастика» Гоголя творит чудеса. В обыкно- венной истории маленького человека, в абсурде петербургского бытия писателю удается обнаружить потенциальные возможно- сти маленького человека, наметить пути его антропологического анализа.

 
Оригинал текста доступен для загрузки на странице содержания
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   Скачать   След >