Проблема «героя века» и принципы его изображения в «Пиковой даме» а.С. Пушкина.

Исследователи неоднократно обращали внимание на связь пушкинской маленькой повести с объемным романом Достоев- ского «Преступление и наказание», видя в их сюжете, в фило- софии, в нравственной проблематике и в поэтике генетическую связь. Именно поэтому Достоевскому и принадлежит наиболее ем- кое и точное определение пушкинского новаторства в «Пиковой даме». Прежде всего он увидел в пушкинском герое «колоссаль- ное лицо», необычайный, совершенно петербургский тип — тип из петербургского периода». Пушкинский Петербург ощутимо корреспондирует с мираж- ностью и призрачностью гоголевского Петербурга, где «все не то, чем кажется», рождает ощущение фантасмагоричности. Игровая реалия заглавия отсылает к сюжету карточной игры. семантика карты и источник цитаты в эпиграфе провоцируют на анализ философских проблем судьбы и предопределения. Наконец, явление карты в образе старухи-графини выявляет символический подтекст повести. И в этой полисемантике ни один из смыслов не является доминирующим, ибо хронотоп «Пиковой дамы» сколь конкретно-историчен (Петербург 1830-х годов), столь и призрачно-фантастичен, сновидческий. Во второй главе реальные расчеты героя и его сон — грезы о «фантастическом богатстве», мысли Лизы о молодом инженере и ее реальная, пренесчастная жизнь способствует двоению сю- жетных ситуаций и формируют «альтернативный мир». Далее — более: «беспорядок необузданного воображения» Германна превращает его сцену свидания со старухой в страш- ный сон наяву Германн — небогатый человек — это его социальное определение. К этому добавляется, что Германн че- ловек «железного» XIX в., — и это его историческое определе- ние. И то, что Германн обрусевший немец, — и это его нацио- нальное культурное определение»218. Наконец, сообщается даже о его почти экзотической для той эпохи профессии: он инженер, т.е. человек дела, нового века техники и промышленности, чело- век трезвого знания и расчета. Томский объясняет эту «странность» героя его ментальностью: «Германн немец: он расчетлив, вот и всё!» (6, 320). Но тот же Томский уже после смерти графини вдруг дает неожиданную характеристику немцу и инженеру: «Этот Гер- манн, — продолжал Томский, — лицо истинно романическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля. Я думаю, что на его совести по крайней мере три злодейства» (6, 343). Всего три недели пролегли между этими характеристиками, да и все действие повести укладывается в месяц. Но это то фан- тастически сжатое и в то же время таинственно растянутое вре- мя, которое открыло новое лицо пушкинского героя, превратило его в «колоссальное лицо». Как в «Арапе...», в «Медном всаднике», в «Полтаве», Пушкин использует свой излюбленный прием — историко-культурного параллелизма, очной ставки эпох. В «Пиковой даме» век графи- ни и ее свиты, включающей не только мужа, любовников, но и Томского, Полину, Лизу, — это старый век, XVIII век. И его исто- рические реалии, материализованные в интерьере и антураже кабинета графини, и его реальные лица: Ришелье, Сен-Жермен, Казанова, герцог Орлеанский. Германн — чужак на этом пиру жизни; он одинок; и он «па- сынок судьбы». Неслучайно его жизненный девиз: «расчет, уме- ренность и трудолюбие», а главный принцип: «я не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее». Процесс превращения скромного молодого инженера, трез- вого и расчетливого, в страстного влюбленного, в авантюриста и убийцу — сколь реален, столь и фантастичен. Сам мотив кар- точной игры, проходящий через всю повесть, несмотря на всю его семиотическую многозначность, — идея времени. Но пушкинское открытие заключалось в том, что «человек играю- щий» (Homo ludens) в фантастическом мире новых реалий пре- вращается в играющего философа. Легкое веселье и бесшабаш- ность игроков XVIII в. обретает серьезность самоутверждения, честолюбивых амбиций у героя нового века. Демонизм и наполеонизм Германна — следствие его созна- тельной позиции стать господином своей судьбы (и семантика его имени Herrmann выявляет это экзистенциальное двоение: господин-человек). демонические мысли — за всем этим открывается философия индивидуалистического бунта, а игра в карты превращается в поединок за право первен- ствовать и быть как все. Но наполеоновские претензии и сверхчеловеческие, ме- фистофельские амбиции на поверку оказываются отражени- ем меркантильного века. Преступление и наказание Германна в нем самом. Исследуя психологию нового «героя века», Пушкин остро почувствовал раздвоение его сознания. И это было не романти- ческое двойничество, а отражение фантастической реальности, в которой необузданное воображение, самые честолюбивые про- екты разбивались в столкновении с цинизмом нового буржуаз- ного мышления. Фантастические химеры Германна — следствие того, что «две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе, так же, как два тела не могут в физиче- ском мире занимать одно и то же место» (6, 351). Колоссальный петербургский тип стал отражением новой картины мира и нового мировидения, и сам метод пушкинского исследования этих новых психологических и социальных реа- лий претерпел существенные изменения.

 
Оригинал текста доступен для загрузки на странице содержания
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   Скачать   След >