Творчество в.А. Жуковского 1815–1824 годов. Своеобразие его эстетических манифестов.

В творческом развитии Жуковского третий период (1815— 1824 гг.) занимает совершенно особое место. Он вобрал в себя события, имеющие одновременно и биографический, и творческий характер. История расставания с Машей Протасовой, «Арзамас», роль воспитателя при царском дворе, первое заграничное путешествие, начало дружбы с А.С. Пушкиным — все это так тесно переплелось в биографии Жуковского, что трудно сказать, где кончается жизнь и начинается творчество. «Жизнь и Поэзия — одно» — это поистине творческий принцип, выражение романтического «жизнетворчества». этот период — время подведения итогов, обоснования собственной творческой позиции. Не слу- чайно у Жуковского в это время такое обилие рассуждений на эстетические темы. пропагандистом новой эстетики становится поэзия Жуковского. Никогда еще в его творчестве она не была столь насыщена эстетическими проблемами. Десятки стихотворений посвящены проблемам вдохновения, тайнам поэзии, кризисным состояниям художника, одним словом, вопросам творчества. В них ставятся не просто частные проблемы творческой лаборатории поэта Жуковского, но намечаются сущностные аспекты романтической эстетики, открываются характерные черты мировосприятия русского романтизма. От «Славянки» до «Невыразимого» и стихотворения «Я музу юную, бывало...» Жуковский в течение десятилетия совершил то, что во многих странах делалось за десятилетия: он «завоевал русскую поэзию для романтизма». Десятилетие стало эпохой в поэтическом развитии как самого Жуковского, так и русской поэзии вообще. В недрах этой эпохи сложилось новое поколение поэтов, во главе которого встал Пушкин. Быт расширяется до бытия, конкретное — до всеобщего. Такое сопряжение эстетически значимо: поэзия сквозных мотивов и слов, самоповторов и автореминисценций у Жуковского переживает обновление. Элегия «Славянка» в этом смысле обозначила характерные черты поэтики Жуковского. Не случайно он открыл ею вторую часть своего собрания стихотворений 1815—1817 гг., где поместил произведения, созданные до 1815 г. «Славянка» ста- ла поэтическим резюме того пути. Это элегии панорамного типа. Движение в пространстве (посещение сельского кладбища, вечерняя прогулка, путешествие по берегам Славянки) поэт сопровождает движением своих мыслей. Сфера непосредственных впечатлений и мыслей по поводу их расширяется за счет воспоминаний. в «Славянке». Ключом к новой поэтике могут стать. слова: «что шаг, то новая в глазах моих картина» (2, 97). Этот принцип определяет такие особенности романтической элегии пейзажного типа, как движущиеся панорамы, эффекты неожиданности, ощущение «воздушного пространства, дали, желания преодолеть это пространство», «любовь к призрачной жизни», «бесконечная смена разнообразных поэтических мгновений, отраженных образов — зыбких, непрочных, слабо уловимых, движущихся», «стремление к созданию иллюзий». «Славянка» Жуковского — это поистине прогулка по «садам Романтизма». Движущаяся панорама воссоздается прежде всего через бес- конечное изменение точек зрения. Слова «вдруг», «и вдруг», «то вдруг», «лишь изредка — лишь» закрепляют импрессионистическую игру света и тени, тишины и звуков. Душа лирического героя вбирает в себя этот панорамный мир и преображает его в потоке воспоминаний, эстетических представлений. Поистине «распространяется душа» под воздействием встречи с чудом природы. Синтезирующее «все» сопрягает природное и духовное. Слияние природного и духовного материализуется поэтически в словесно-образном ряду: Славянка — слава — сливаться. Памятники на берегу Славянки «ведут к размышлению», но это размышления двух типов: историческое воспоминание о славе России и философская рефлексия о судьбе человека вообще. Сопряжение — в беге времени, в течении реки. Славянка поистине из географического понятия превращается в своеобразную реку жизни, реку истории. В «Славянке» Жуковский наметил то отличительное свой- ство своей поэзии, которое почти не обозначилось у его со- временников: тенденцию к воплощению в поэтическом тексте своих эстетических принципов, «лирической философии». По- явление в заключительной части элегии образа Гения, «тайного вождя», «минутного гостя», «призрака», «чистого ангела» наме- чало особую сопряженность жизни и поэзии в его творчестве. Символическая образность с ярко выраженной эстетической наполненностью придавала элегии Жуковского масштаб эсте- тического манифеста, активно подключала ее к системе исто- рических воззрений поэта.

Стихотворения Жуковского 1818—1824 гг. («Невыразимое», «Цвет завета», «К мимопролетевшему знакомому гению», «Лал- ла Рук», «Явление поэзии в виде Лалла Рук», «Таинственный посетитель», «Я музу юную, бывало» и т.д.) по праву занимают в творческом развитии поэта особое место. Они концентрируют его эстетические принципы, являются своеобразной лирической философией. Поэт придает своим эстетическим идеям универсальный смысл. Происходит дальнейшее развитие поэтических принципов «Славянки»: эстетические размышления вторгаются в разнообразные сферы бытия. Мотивы эстетического посвящения к «Двенадцати спящим девам» переходят в натурфилософские медитации типа «Цвет завета». Оттуда они распространяются в ткань элегии «На кончину ея Величества королевы Виртембергской», дружеских посланий, павловских стихотворений. Стихотворение Жуковского «К мимопролетевшему знакомому гению» — эстетический манифест именно потому, что в нем идея поэтизации жизни под влиянием встречи с Гением является всепроникающей. Гений для поэта одновременно и символ «земной жизни», и «ангел-хранитель души». Многозначность этого образа, переданная в следующей системе определений: «пленитель безымянной», «беседой сердца был». В этом смысле последние шесть строф «Славянки» не в меньшей, а, может быть, в большей степени, чем «К мимопролетевшему знакомому гению», — отзвуки «Песни» Шеллинга. Именно в них мотив натурфилософского жизнетворчества выражен со всей определенностью:

Помедли улетать, прекрасный сын небес; Младая Жизнь в слезах простерта пред тобою... Одна лишь смутная мечта в душе моей: Как будто мир земной в ничто преобратился... Но и в «Славянке» этот мотив имеет прежде всего эстетический смысл: открытие символического образа бытия. Эта про- блема имела принципиальное значение для эстетики Жуковского.

Не менее важен для поэзии Жуковского этого периода при- ем уподобления, открытой метафоризации. На этом поэтическом приеме основано все стихотворение «Таинственный посетитель», в котором каждая строфа — разгадка тайны, открытие символического смысла явления: «Не Надежда ль ты младая...», «Не Любовь ли нам собою тайно ты изобразил?..», «Не волшебница ли Дума Здесь в тебе явилась нам?», «Иль в тебе сама святая Здесь Поэзия была?..», «Иль Предчувствие сходило К нам во образе твоем...» (3, 67—68). Процесс «развоплощения» явления, переданного в системе понятий-абстракций, получает у Жуковского философское обоснование. Эстетика «двойного бытия» — нерв его манифестов. Конкретным ее воплощением является образ «покрова», «занавеса», «покрывала». Открытие тайного смысла явлений у Жуковского определяет расширение самих возможностей поэтического мышления, философствования. Используя и метафору, и аллегорию, и олицетворение, и миф, и эмблематику, Жуковский создает особый тип символического мышления. Функция каждого из этих приемов открывается у Жуковского в пределах того или иного стихотворного ряда, но символическое значение понятий «цвет завета», «таинственный посетитель», «мимопролетевший гений», «Лалла Рук», «Гений чистой красоты» открывается в общей системе стихотворений, в системе опосредований. «Символизация» бытия у Жуковского связана с созданием моделей нового эстетического мышления. В этих символах приоткрывается не просто суть явления, а дано указание на процесс постижения этой сути. В одном из итоговых эстетических манифестов «Я Музу юную, бывало...» Жуковский дает концентрат этой философии. Романтическая символизация охватывает весь мир стихотворе- ния. Поэт встречает Музу, к нему летает Вдохновенье, от него уходят светлые вдохновения, его посещает «дарователь песнопе- ний». Но весь этот мир — знакомый незнакомец. Поэт утвержда- ет: «Но ты знаком мне, чистый Гений», говорит о его доступности. Весь мир создан поэтом как модель жизни, он жизнеподобен. Но это жизнеподобие имеет второй смысл: воссоздается летопись творческого процесса. Мир поэзии с его непредугаданностью, непредсказанностью, тайной воссоздан через движение фило- софии символического. «Гений чистой красоты», «чистый ге- ний» — символическая концентрация идеи «Жизни-Поэзии». Но эта идея формировалась поэтом во всей системе эстети- ческих манифестов. Романтическая символика придала ей осо- бый масштаб и программность. В течение почти десяти лет поэт формировал в сознании русских читателей и русской романти- ческой поэзии идею творчества как процесса познания тайны бытия, как тайну невыразимости. В системе символов он пере- дал масштаб этого явления, универсальность и особую жизнен- ную силу его. Подвижность человеческой психики, ее способность остро реагировать на происходящее, душевное беспокойство — вот что прежде всего Жуковский пытался передать в своих эстетических манифестах. Главное в них — атмосфера постоянного поиска, ве- ликой тайны и силы поэзии. Об этом и «Невыразимое», произ- ведение не только программное в творчестве Жуковского, но и магистральное в истории русской романтической поэзии. Имен- но оно, с его неразделимостью патетико-ораторской интонации, философского характера и лирического настроения, определило особый тип стихотворения. Заметим, что, пожалуй, как никогда раньше и позже, Жу- ковский в этот период мало обращается к переводам. Стрем- ление найти для некоторых эстетических манифестов Жуков- ского те или иные источники, в основном немецкие, может быть понято. Выработка своей оригинальной системы ро- мантического миросозерцания, разумеется, опиралась на общеромантические идеи, на опыт немецкой романтической эстетики.

 
Оригинал текста доступен для загрузки на странице содержания
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   Скачать   След >