Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Политология. Социология arrow История социологии arrow
«Социология морали» П. Сорокина в русский период его эволюции (1913-1922)

«Социология морали» П. Сорокина в русский период его эволюции (1913-1922)


«Социология морали» П. Сорокина в русский период его эволюции (1913-1922)

Имя П. Сорокина широко известно в социологическом мире. Его идеи оказали и продолжают оказывать заметное влияние на генезис современной буржуазной социологической мысли. Поэтому изучение начального этапа его идейной эволюции, отдельных теоретических проблем его концепции и процесса их формирования не теряют своей познавательной и идеологической актуальности. К числу таких проблем и относится «социология морали» П. Сорокина.

П.А. Сорокин испытал сильное идейное влияние со стороны двух ведущих профессоров Психо-неврологического института —

М . Ковалевского и Е. Де-Роберти, которые возглавляли там кафедру социологии. В 1911-1914 гг. Сорокин сам читает ряд курсов, в том числе и по социологии морали. В отношении последней его учителя-позитивисты стояли на разных позициях, что и послужило, вероятно, толчком для самостоятельной разработки им этико-социологической проблематики.

Де-Роберти считал, что этика и есть «абстрактная социология», ибо моральные нормы, которые управляют жизнью человека в среде себе подобных, «не имеют никакой цены, если они не выражают собой существенные законы, управляющие нашим общественным поведением, законы, открытие которых составляет прямой предмет социологии». Всегда и повсюду переход от морального к социальному выступает как переход «от равного к равному»1, и законы их развития совпадают. Любые общественные явления, начиная с трудовых, хозяйственных и далее государственных, политических, научных, эстетических и семейно-бытовых имеют нормативную структуру, простейшей (и одновременно наиважнейшей) моделью которых выступает действие людей, выполняющих требования моральной нормы2.

Ковалевский же выступал против подобного отождествеления этики и социологии, справедливо считая этику прикладной частной общественной дисциплиной, «стоящей в таком же отношении к социологии, в каком механика и технология стоят к физике...»3. Поэтому он указывал: «Моральным, разумеется, можно признать только поведение, клонящееся ко благу общества как целого, и в этом смысле нельзя не отнестись с полнейшим сочувствием к основной идее франко-русского писателя (Е. Де-Роберти Н.С.). Из этого, однако, не следует, что раскрытие

элементов, необходимых для блага общества, т.е. для его порядка и прогресса, составляет задачу этики или морали», не следует потому, что поступательный ход общества и его функционирование зависят не только от норм, от накопления знаний, как думал Де-Роберти, но и от многих других обстоятельств, числу которых можно отнести и уплотнение народонаселения изменение форм производства и обмена и т.п.4Одна социология может поставить себе целью раскрытие всех этих причин в их взаимодействии. Мораль же, по мнению Ковалевского, должна руководствоваться более конкретной задачей выводом из социологических законов правил поведения, способствующих гармоничности общественного строя и возможности его совершенствования.

Сорокин и попытался закрыть этот спор, встав в итоге, как показывает его исследование, на позицию Ковалевского и даже обосновав ее более широко. Но и позиция Де-Роберти повлияла на него, если не в смысле ответов на те или иные вопросы, то в смысле их постановок и формулировок5.

Сорокин написал серию статей и монографических работ, посвященных данной проблематике: «Преступление и кара: подвиг и награда. (Социологический этюд об основных формах общественного поведения и морали)» (1913), «Лев Толстой как философ» (1914), «Символы в общественной жизни» (1916), «Категория «должного» и ее применение к изучению социальных явлений» (Юридический вестник, 1917) и др.

Первое и самое крупное исследование «Преступление и кара: подвиг и награда» было посвящено социологическим проблемам морали, права и криминалистики, . анализу механизма эволюции форм «социального контроля». Этой работой Сорокин впервые заявляет о себе, и она приносит ему славу «оригинального русского социолога». В буржуазных научных кругах России

фундаментальное исследование получило большое признание, чем свидетельствуют многочисленные отзывы и рецензии, появившиеся на страницах русских журналов сразу же после его публикации. В рецензиях подчеркивалось двоякое значение социологического анализа Сорокина: теоретическое установление природы социальных и моральных явлений; и практическое возможность использования результатов исследования для целей «морали и политики права».

Для истории русской социологии эта книга имеет огромный научный интерес в силу целого ряда обстоятельств: во-первых, она представляет собой классический вариант позитивистского исследования моральной проблематики в русской общественной мысли; во-вторых, в ней дана позитивистская модель социологии морали, многие элементы и подходы которой до сих пор используются современной буржуазной социологией; в-третьих, анализ моральных феноменов с указанных позиций обнаруживает ограниченность методологических установок позитивизма, следуя которым, исследователь, доходя до определенных «границ», сознательно отказывается от дальнейшего анализа проблем и тем самым открывает возможности для аргументированной критики позитивистской методологии и интерпретации сущности моральных явлений; в-четвертых, книга важна для понимания эволюции воззрений самого Сорокина, впоследствии отказавшегося от позивистских постулатов и перестроившего свою социологию морали с позиций философии культуры.

Главной методологической установкой исследования проблематики, представленной в «Преступлении и каре...», является сциентистская программа, сформулированная во Введении. Она предполагает необходимость построения этики по принципу естественных наук. Сорокин с самого начала оговаривает свое

принципиальное несогласие с подходом Канта и неокантианцев к этической теории и к «наукам о культуре» вообще. В отличие от Канта и неокантинцев, для которых характерно сведение этики к «знанию должного», утверждение примата долженствования перед бытием и противопоставление «наук о природе наукам о культуре». Сорокин, вслед за Контом, обосновывает единство естественно научного и гуманитарного знания, подчеркивая при этом гносеолого-методологический смысл этого единства. Он утверждает, что если этика как наука возможна, она может быть только теоретической, а не нормативной, знающей то, что есть, а не то, что должно быть. Доказывая это положение, он проводит аналогию с развитием естественных наук, которые «некогда тоже были нормативными», содержали суждения типа: «птица имеет крылья, поэтому она должна летать», но потом вышли из этого «детского» состояния неразвитости и стали теоретическими. Этика может быть наукой о нормах, запретах, приказах, но нормативной наукой она быть не может. Как наука, этика не приказывает и не запрещает, а показывает функциональную связь явлений: «при наличии таких-то условий происходит то-то».

В своем стремлении ориентировать этику на исследование сущего Сорокин «выбрасывает» все формы долженствования из этической теории в сферу «морального искусства». Спустя несколько лет, пытаясь закрыть спор между субъективной школой и неокантианцами, Сорокин писал: «Моральный идеал не доказуем, а потому научной нравственности быть не может»6, возможно лишь построение «рационального морального искусства» или «моральной политики» как совокупности практических рецептов, указывающих на средства и пути достижения поставленной цели. Построение дисциплины морального искусства великая задача, считает Сорокин, но она не принадлежит сфере

истины, а лежит в иной сфере сфере добра»7.

Определив, каким должно быть содержание этической теории Сорокин вводит основную установку всего исследования: объективное, теоретическое изучение сущего «как оно есть». Исходя из этой общей методологической установки, он формулирует путь исследования: изучив функциональные связи, данные нам в сущем, постепенно восходить в мир должного, т.е. сознательно ориентирует исследование на путь сравнительно-исторического и индуктивного анализа моральных явлений. Такая ориентация приводит к тому, что в центре внимания оказывается проблема поведения людей и вся «общественная мораль» сводится к эмпирически наблюдаемым ее проявлениям: к «дозволенным», «запрещенным» и «рекомендованным» формам поведения. Он настойчиво призывает исследовать только те явления, которые доступны наблюдению и измерению. Оценивая возможности исследования, опирающегося на эмпирически наблюдаемые факты, он указывает на «трагическую» сторону такого изучения, поскольку исследователь должен встать «по ту сторону добра и зла». Сорокин последовательно придерживается позитивистского постулата ценностной нейтральности анализа. Чуть позже он напишет: «Истина должна быть отделена от Добра и Справедливости...»8. Это означает, что «социолог может описывать практикуемые в том или ином обществе нравы, фактически разделяемые какой-то группой убеждения, обычно приписываемые людям императивы и то, как оцениваются данной группой действия индивидов, но ни в коем случае не решать вопроса о том, что же «действительно» является нравственным и что безнравственно». То есть он на должен выносить каких-либо моральных оценок и предписаний от имени науки и судить о том, какие нравственные представления «истинны»9. Именно такая ценностная нейтральность, по мнению

Сорокина, обеспечивает анализу научность. Сорокина нисколько не смущает то обстоятельство, что установка на исследование сущего запрещает проникновение к такую важную сферу морали, как моральное сознание с его системой ценностно значимых норм, принципов и идеалов. Он считает, что поведение людей всегда есть реализация и выявление психических переживаний, моральных навыков, взглядов и убеждений и именно поэтому этюд о поведении людей с неизбежностью становится и трактатом по «физике нравов». Даже чисто терминологически («физика нравов») Сорокин подчеркивает свою преданность принципу методологического натурализма, требовавшему использования методологических установок физических наук. Абсолютизируя поведенческую установку, Сорокин метафизически разрывает сущее и должное в этической теории.

И еще один постулат, которому последовательно следует Сорокин установка на практическую значимость теоретических выводов, ориентация на инструментальный характер научного знания. Это установка в целом характерна для позитивистской методологии, это своеобразный отклик на марксизм с его ориентацией на практику, с его взглядом на философию как на силу, способную преобразовать мир. Сорокин отмечает, что социальная жизнь полна кризисов, основная причина которых невежество наше и наших руководителей, предписывающих рецепты, ценность которых равна нулю, поэтому «наше время и мы сами» нуждаемся в такой теоретической науке этике, построенной исходя из указанных установок. В глазах самого автора его собственное исследование как раз и призвано послужить началом создания такой этической теории, которая имела бы значение для «разумно-практической» деятельности, для сознательного воспитания, направляющего поведение людей в нужную сторону.

Итак, рассуждая о способах построения теоретической науки этики, Сорокин доказывает, будто каузальное изучение моральных явлений, восхождение от сущего к должному единственно верный путь научного анализа, ссылаясь при этом на научную

плодотворность исследований, ведущихся таким путем (Де-Роберти, Петражицкий, Дюркгейм, Леви-Брюль и др.). При этом Сорокин впадает в противоречие, которого не избежать при метафизическом отрыве сущего от должного: он понимает, что наличие «основной посылки», «основной нормы», «основного идеала» необходимо для исследования моральных явлений, в противном случае вообще невозможно отличить моральное поведение от неморального. Более того, отсутствие самого понятия «морали» вообще не позволяет начать анализ и дать научную интерпретацию эмпирическим фактам. Вполне естественно, что перед исследователем, ставящим своей целью изучение сущего «как оно есть» и именно под моральным углом зрения, в первую очередь встает проблема вычленения из многообразного набора эмпирических фактов тех, которые можно будет подвести под понятие «моральный факт». Но где же критерий, позволяющий провести операцию вычленения? Вся трудность здесь состоит в том, что мораль образование весьма многомерное. «Явление нравственности это не непосредственно эмпирически обнаруживаемый, «зрительно» воспринимаемый объект в чистом виде, в его телесной нерасчлененности, а лишь какая-то сторона, аспект, срез эмпирически синкретного феномена. Чтобы ее вычленить, необходима теоретическая абстракция»10. При отсутствии общего понятия морали без понимания специфики моральной регуляции, ее отличия от других форм эмоциональной регуляции таким критерием становится субъективное представление исследователя, основанное на интуитивном постижении сущности морального факта. Причина возникновения этой методологической трудности несостоятельность позитивистского постулата методологического натурализма. Сорокин возражал против априорного постулирования нормы или идеала, ссылаясь на произвольность и субъективизм такого метода, однако он выступает и против возможности теоретического обоснования норм и идеалов. Для «выхода» из этого методологического тупика он

предлагает принять идеал условно, как некое допущение, а в дальнейшем критерием истинности или ложности сделать уже сущее, «если верно формулируются отношения сущего, условно верна и вся дисциплина, если неверно схвачены отношения абсолютно неверной становится и вся теория». Его доказательства таковы: «Теоретически можно допустить идеал взаимной ненависти к объявить высшим благом взаимное уничтожение людей друг другом. Но другое дело фактическое выполнение ого и реализация. Людей, теоретически принимающих это положение, немало (ведь это оригинально и парадоксально, а на парадоксы сейчас мода), но фактически все они ведут себя не сообразно с их идеалом, а часто с идеалом действенной любви»11. Исходным пунктом исследования он принимает идеал «действенной любви», который, по ого мнению, хоть и равен теоретически идеалу ненависти, ввиду условности обоих, но «практически является почти общезначимым и приемлемым всеют», и потому может служить исходным пунктом для создания науки этики.

Фактически идеал «действенной любви» соответствует субъективным установкам самого Сорокина. Здесь, в частности, сказались особенности социализации, наложившие отпечаток на все его мировоззрение. Христианский принцип любви, альтруизма, под влиянием которого формировались самые ранние моральные и эстетические взгляды Сорокина, становится своеобразной призмой, сквозь которую он воспринимал мир. Это мировосприятие не могло не отразиться в его этических исследованиях. Свою преданность и веру во всемогущество идеала «действенной любви» Сорокин пронес через всю свою жизнь, и именно этот идеал лег в основу «философии Альтруизма», созданной в последние десятилетия его творчества.

Итак, определив границы исследования, выделив его основные методологические постулаты и допустив в качестве условной исходной посылки идеал действенной любви, Сорокин приступает к содержательному анализу человеческого поведения и морального

бытия человека в целом, создает позитивистскую модель социологии морали. Узлы проблем этой модели и связи между ними ложно схематически представить следующим образом:

Исходя из общей методологической установки на исследование сущего, Сорокин прежде всего дает чисто идеалистическую интерпретацию сущности социального явления: «социальное явление есть социальная связь, имеющая психическую природу и реализующаяся в сознании индивидов, выступая в то же время по содержанию и продолжительности за его пределы»12.

Социальное явление имеет две стороны: внутренне-психическую и внешне-символическую. Храмы, музеи, дома, язык и т.п. символы психических переживаний, это реализовавшаяся, застывшая психика. Сорокин выделяет несколько видов символизации: звуковую (речь, восклицания, пение, музыка), световую или цветовую, соединяющуюся с пространственной (железнодорожные сигнала, картины, буквы и т.п.), предметную (кресты,

«зерцала», знамена), двигательную (мимика, жесты). Посредством этих проводников-символов индивиды сообщаются друг с другом, без них психика была бы «абсолютно замкнутой монадой». Итак, бытие социального явления, по Сорокину, двояко: «Чисто субъективное самобытие Духа и объективирующееся бытие того же Духа, но уже не бестелесного, а воплотившегося в ту или иную вещественную и осязаемую форму»13.

Сорокин подчеркивает определяющую роль внутреннего аспекта социального явления, имеющего психическую природу и реализующегося в сознании индивидов. Из определения сущности социального явления также становится ясно, что Сорокин занимает позицию социологического психологизма. Посредством символа психическое переживание обретает свое материальное бытие в акте взаимодействия. Одно из необходимых условий правильного психического взаимодействия, по мнению Сорокина, одинаковое проявление одинаковых психических переживаний различными членами группы. Где нет этой тождественности, нет и психического взаимодействия, нет и самой группы. Отсутствие общего языка, жестов к других необходимых символов сводит на нет и единство социальной группы и взаимную психическую связь ее членов.

Идеалистически определив сущность «социального», Сорокин переходит к следующей ступени анализа — к выявлению моральной стороны социального явления. В совокупности всего поведения Сорокин выделяет ряд актов, которые он классифицирует как «должные», «запрещенные» и «рекомендованные». Эти три категории актов являются формами человеческого поведения, содержательно различными для различных категорий людей: один может считать «должным» один шаблон поведения, другой совершенно иной. В соответствии с тремя формами поведения существуют и три формы реагирования на чужие поступки: акты, воспринимаемые как «должные», не вызывают ни вражды, ни ненависти, но и не сопро-

вождаются любовью и симпатией; иначе обстоит дело с актами «рекомендованными»: ответная реакция на них зазывает благорасположение» любовь и симпатию; «запрещенные» акты порождают вражду и ненависть. Таким образом, только в системе взаимодействий, в системе акций и реакций, опосредованной соответствующей символикой, появляется возможность, считает Сорокин, оценить поведение с моральной точки зрения. Пока нет соответствующих психических переживаний, невозможно говорить о моральном явлении вообще. Получается, что любовь и симпатии и оппозиционные им ненависть и вражда являются индикаторами, которые окрашивают поведение и открывают возможность рассматривать поведение как моральное явление. Так происходит процедура «окрашивания» сущего, исходя из априорного идеала любви. Выявив сферу моральных явлений, Сорокин сосредоточивает внимание на структуре и динамике «должного», «запрещенного» и «рекомендованного», временно забывая об условно принятом им идеале, и возвращается к нему уже в конце исследования,

В системе взаимодействий, которые составляют саму структуру групповой организации, акты должные нормальны и морально положительны, акты запрещенные морально отрицательны, а рекомендованные сверхморальны. Они расцениваются как моральная роскошь. Далее он предлагает назвать акты рекомендованные подвигом, а реакцию на них наградой, акты запрещенные преступлением, а реакцию на них наказанием, и третья категория актов акты дозволенно-должные, сопровождаемые должной реакцией. Последние интересуют Сорокина в этот период его работы менее всего.

Рассматривая человеческие поступки, Сорокин выделяет их структурные элементы и показывает исторические тенденции их изменения. Так, в структуре подвига и преступления им выделяются: субъект, объект и дестинаторы (адресаты). Под субъектом понимаются представления того лица, которому кем-либо приписывается совершение подвига (подвиг эквивалентен услуге) или преступление по отношению к кому-нибудь; объект представле-

ние тех актов или того поведения, которое составляет самый акт услуги или преступления; дестинаторы представления тех существ, в пользу которых совершается услуга или по отношению к которым совершается преступление. Показывая с позиций позитивистского эволюционизма тенденции изменения всех трех структурных элементов человеческих поступков, Сорокин отмечает в качестве первой тенденции постепенное ограничение области субъектов услуг и преступлений, выражающееся в постепенном исключении сверхъестественных существ, животных, растений, неодушевленных предметов, что связано, по его мнению, с общей тенденцией падения анимизма, фетишизма, тотемизма и вообще антропоморфизма. Подобная эволюция обнаруживается и в области дестинаторов услуг и преступлений: ограничение их до людей к воображаемых надындивидуальных единств, таких, как человечество, город, государство и т.п. Итак, первая тенденция выражается в ограничении услуг и преступлений сферой чисто человеческих отношений.

Вторая тенденция выводится Сорокиным на основании внешней однозначности преступления и наказания, подвига и награды: их внешняя однозначность проявляется в тождественности структур карательного и наградного актов (зло, совершаемое преступником, уравновешивается его наказанием, о тождественности свидетельствует и древний закон, имевший повсеместное распространение (в варианте Библии «око за око, зуб за зуб..») Второй исторической тенденцией является, по мнению Сорокина, процесс шаблонизации наградных и карательных актов. Это значит, что в каждой организованной социальной группе с течением времени устанавливается определенный «курс» преступлений и услуг, наказаний и наград за определенные преступления и услуги (типа: «для получения ордена требуется то-то и то-то»). Сорокин считает, что переход от нешаблонизированных форм к шаблонизированным есть частный случай общего менового процесса, где сначала обмен вещи на вещь ничем не регулировался, и не

было установленных эквивалентов меновых ценностей14.

Обе указанные Сорокиным тенденции действительно имеют место в историческом процессе15, но необходимо не просто фиксировать происходящие со временем изменения, а обнаружить Среальные причины, лежащие в основе этих процессов. Вопрос об источниках, причинах изменений остается вне поля зрения его подхода.

Логика дальнейшего исследования потребовала от Сорокина . обращения к более глубоким, нежели простые психические переживания, механизмам человеческого поведения к проблеме мотивации. Однако и здесь Сорокин ограничивает анализ, выявляя только лишь мотивационное влияние кар и наград на поведение человека, неправомерно приписывая им решающую роль в прогрессе человечества. Фактически речь идет не о мотивации поведении, а о «дрессировке» человека посредством карательно-наградных актов, поскольку именно эту функцию они и выполняют. Сорокин задается вопросом, почему одна к та же награда неодинаково действует на различных людей: один готов продать Христа за 30 серебренников, другой же ни на йоту не изменит своего поведения и за большую награду? Какие факторы при этом оказываются решающими? Сорокин формулирует несколько «теорем» мотивационного влияния наказаний и наград. Первая теорема утверждает: одна и та же кара или одно и то же наказание тем сильнее влияют на поведение человека, чем момент их выполнения ближе. Эту теорему он сопровождает такого рода комментариями: «Понятно, почему потустороннее наказание, обещанное почти всеми религиозными системами, рисуется в ужасном виде, наделяется крайне жестокими чертами и определяется «вечным и бесконечным». Загробная кара кара отдаленная, поэтому, чтобы иметь влияние на индивида, нужно компенсировать недостаток ее

отдаленности избытком ужаса и жестокости. В противном случае» она была бы бессильной»16. Подтверждение этой теоремы Сорокин находит не только в научной, но и в художественной литературе, ссылаясь на «Записки из мертвого дома» Ф.М. Достоевского и даже на фольклор («лучше синица в руках, чем журавль в небе»). Теорема не лишена и практических рекомендаций, касающихся воспитания детей и вообще человека «нецивилизованного»: воспитательное значение увеличивается, считает Сорокин, если кары и награды наступают сразу же по совершении того или иного акта.

Вторая теорема гласит: «Одна и та же кара или награда тем сильнее влияет на поведение одного и того же человека, чем сильнее в кем уверенность в их неизбежности»17. Третья одна и та же награда (кара) производит тем больший эффект на поведение различных людей или одного и того же человека в различные периоды его жизни, чем больше данный человек нуждается в этой награде для удовлетворения соответствующей потребности (для голодного пища, для замерзающего одежда). Четвертая степень мотивационного влияния одной и той же кары (награды) зависит от того, насколько поведение, требуемое наградой, совпадает или противоречит тому, что данный индивид считает «должным» и «справедливым». В случае совпадения это влияние больше. Здесь может возникать борьба мотивов. Пятая теорема утверждает, что степень мотивационного влияния одной и той же кары (награды) на поведение различных людей зависит от характера и . интенсивности их «научно-религиозно-морального» мировоззрения и миропонимания.

Отмечая некоторые верные моменты в мотивации человеческого поведения посредством кар и наград, связанные с психологическими особенностями человека, Сорокин неправомерно сужает саму проблему мотивации, ограничивая ее внешними принудительными формами. Даже анализ последних страдает механистичностью, поскольку в своих теоремах Сорокин акцентирует внимание на

отношениях «больше» «меньше», т.е. опять-таки, оставаясь верным позитивистской методологии, выделяет только те моменты, которые могут быть количественно измерены. Что же касается качественной стороны, то следует отметить, что вообще внешнее принуждение не может стать единственным мотивом нравственного поступка. Кант считал нравственный поступок самоценным безотносительно к какой-либо другой цели Сорокин, смешивая моральные и правовые феномены, превратно толкует природу и социальные функции обоих.

Рассмотрение проблемы мотивации потребовало постановки двух важнейших теоретических вопросов. Чем вызывается и обусловливается сама интенсивность и устойчивость убеждений? Почему у людей, имеющих одинаковое мировоззрение, религиозные верования и одинаковый характер морально-правовых убеждений, они оказываются неодинаково устойчивыми? Однако, поставив эти вопросы, Сорокин отказывается на них отвечать, расписывается собственном бессилии, но зато остается последовательным в своей приверженности методологии позитивистского социологического исследования. И снова установка на исследование сущего по позитивистским меркам ставит предел «анализу», «закрывает» темы, выходящие за рамки эмпирически наблюдаемых фактов, требующие проникновения в сущность, раскрывающие содержание в детерминанты морального сознания. Исходя из эмпирически наблюдаемых фактов, возможно, считает Сорокин, указать только лишь на одно условие выработки моральных убеждений многократное повторение, которое понимается им в духе рефлексологии. Здесь он проводит прямые биологические аналогии, сравнивая процесс выработки моральных убеждений с актами работы желудка, легких, сердца. Исходя из сформулированных и прокомментированных теорем, Сорокин приходит к выводу: кары и награды в соединении с повторением и «рикошетным» влиянием его на психику являются той магической силой, которая трансформирует наши нравы, наше поведение, наши привычки и вообще всю нашу жизнь18.

Рассмотрением механизмов, мотивационного влияния кар и наград на поведение каждого отдельного индивида не заканчивается анализ общественной морали, следующий его этап выяснение их социальной роли. И именно на этом этапе обнаруживается, что социальная борьба есть ничто иное как следствие и симптом антагонизма моральных убеждений. И вновь кары и награды оказываются той магической силой, которая способствует установлению гармоничных отношений. Для обоснования этих положений Сорокин приводит следующие рассуждения.

Любая социальная группа клан, тотем, род, семья, государство, церковь и т.п. «замиренная» среда с определенной организацией, в основе которой лежит официальный групповой «шаблон поведения», определенный устав должного, запретного и рекомендованного взаимодействия ее членов. Как возможна такая замиренность, если в каждый данный момент в «несвободных» социальных группах (вступление и выход из которых зависят от воли и желания индивида) всегда имеется разнородность понимания должного поведения и, следовательно, конфликт убеждений, если каждая социальная груша имеет своих инакомыслящих», раскалывающих внутригрупповое единство? Для избежания внутреннего конфликта необходимо либо разделить группу на две или большее количество частей, либо же насильственно подчинить «инакомыслящее» меньшинство посредством соединенного действия мотивационного и дресссирующего влияния кар и наград. Анализ фактов, отмечает Сорокин, показывает, что второй путь насильственного подчинения - наиболее часто встречается в истории.

С позиций позитивистского эволюционизма Сорокин объяснить и процесс возникновения социальной группы, должного шаблона поведений, который, по его мнению, и является ядром групповой организации, здесь Сорокин выходит на одну из труднейших проблем этической теории проблему возникновения моральной нормы. Он нeсоглашается с точкой зрения Летурно и Сутерланда, связывающих возникновение должного

с действием «бессознательного подбора» и усматривавших начало должных взаимоотношений в биологических свойствах организма; в равной мере не устраивает его и точка зрения таких философов, как Локк, Гоббс, Руссо и проч., которые считали все нормы поведения установленными сознательно, с определенными целевыми соображениями и, в первую очередь, в интересах общей пользы. Сорокин показывает, что нет предопределенности поведения, нормы поведения не наследуются подобно инстинктам, но одновременно вслед за Петражицким и Дюркгеймом, Соpoкин отрицает и целевой характер моральных требований, ссылаясь на множественность «нецелесообразных и прямо вредных приказов и запретов, заблуждений и ошибок»19.

Для начальной стадии общественной эволюции характерно, по его мнению, осознание дисгармоничного акта и окрашивание его социально-психологическими чертами дозволенного, запрещенного и рекомендованного, причем он отмечает, что едва ли мы когда-нибудь узнаем, как в деталях прошел этот процесс окрашивания. В самом деле, социально-психологический подход едва ли может оказаться единственным и достаточным для выяснения механизмов формирования моральной нормы.

Далее общественная эволюция, считает он, шла по линии установления «средних моральных цен» и норм, которые становятся «официальными» групповыми единицами измерения. Это усреднение достигалось путем взаимной «шлифовки» акций и реакций, при которой стираются «углы и неровности», в результате образуются групповые шаблоны поведения, передающиеся уже не с помощью механизма физиологического наследования, а путем социально-психологической наследственности или путем заражения других своими переживаниями, мыслями, чувствами, эмоциями и моральными импульсами, т.е. путем традиции, воспитания и обучения. Таким путем создается социальная группа, основным связующим звеном которой становится определенный шаблон поведе-

ния, т.е. определенная норма. Но в силу «самопроизвольного динамизма» социальной среды, ранее установившиеся формы социального взаимодействия оказываются устаревшими, за исключением социально полезных. Вновь встает вопрос о необходимости приспособления к изменившимся условиям, но это приспособление не может совершаться одновременно у всех членов группы, одни отстают, другие опережают; такая ситуация чревата возникновением конфликта, начинается борьба и разражается кризис. И вновь жертвы, злобные акты, убийства. «Машина динамизма» снова начинает приспосабливать переживания и акты индивидов друг к другу, уничтожать одни формы переживаний и импульсов и укреплять другие, и в конце концов, если группа не гибнет и не распадается, в ней снова устанавливается мирное состояние» начинают укрепляться новые формы поведения, и так без конца. Так, исходя из «самопроизвольного динамизма» социальной среды. Сорокин трактует общественную эволюцию. В итоге основным направлением общественной эволюции, по его мнению, является такой процесс, в результате которого происходит «усложнение» и расширение социальных кругов, т.е. системы социальных взаимодействий, приводящих к более быстрой смене шаблонов поведения и укреплению среди них социально полезных. Этот процесс сопровождается падением роли и значения кар и наград как регуляторов общественного поведения, поскольку с ростом культуры исчезает необходимость в жестких способах воздействия для искоренения социально вредных форм поведения.

Соглашаясь с теми оптимистами, которые как Кондоров, Конт, Спенсер и другие были далеки от социального пессимизма и принимали за основную линию исторического процесса линию прогресса, Сорокин отмечает, что не является сторонником предустановленной гармонии и не отрицает того, что в истории бывают регрессивные повороты, но это не мешает ему видеть основную восходящую линию прогресса. Но что он понимает под прогрессом? Только увеличение «количества» взаимодействий в ходе истории к закрепление благодаря этому социально полезных форм

поведения, облагораживание человеческого поведения и самой «природы» человека. Он даже отмечает наличие прогресса в квадрате, имея в виду, с одной стороны, повышение уровня альтруистического поведения, в преимуществах которого люди якобы убеждаются на собственном опыте, а о другой эволюционные изменения кар и наград по линии снижения интенсивности и количества караемых и награждаемых лиц, что, в конечном итоге, должно привести к полному уничтожению каро-наградных форм мотивации. Сорокин пишет: «По мере роста социальности совершается постепенное восхождение на новые и новые ступени; то, что раньше делалось только под влиянием кар и наград, в дальнейшем (раз оно социально полезно) становится внутренне потребным долгом, совершается без всяких наград, а следовательно, и сами награды, делаясь излишними, падают и теряют свое значение»20. Эти прогрессивные изменения приводят к расширению «идеи ближнего», что является, по мнению Сорокина, выражением исторического закона роста социально солидарных кругов. Расширение «области ближнего» приводит и к падению роли межгрупповых наград и кар, что проявляется, в частности, в постепенном выветривании чувств эгоистического национализма, патриотизма и в росте альтруистического космополитизма21.

Сорокин указывает на зигзагообразность падения кар и наград, выводит еще одну «теорему», по которой интенсивность кар и наград тем больше в каждый исторический момент, чем более примитивно данное общество и чем больше антагонистической разнородности в психике и поведении его членов. И обратно22. Эту «теорему» Сорокин доказывает, ссылаясь на эмпирические наблюдения, демонстрирующие зависимость санкций от различных социальных условий: повышение суровости кар и интенсив-

нести наград при «чрезвычайных положениях» (войны, революции и т.п.), когда то или иное государство находится в периоде «собирания» и усиленного расширения своих границ, когда оно включает в свой состав множество разнородных племен и народов с разной степенью развитости культуры, с различными навыками и обычаями и вообще с гетерогенной психикой и поведением. Степень антагонизма общества оказывается прямо зависящей от степени морального разномыслия его членов, а всякий социальный кризис следствием антагонистической разнородности морального сознания. «Всякий кризис есть симптом столкновения моральных корм, пишет Сорокин, это столкновение, есть ужа социальная борьба, борьба же есть взаимный обмен преступлениями и наказаниями...»23

Абстрактно указанная Сорокиным зависимость между колебаниями жестокости санкций и определенными социальными условиями действительно имеет место, но одно дело зафиксировать эту связь, а другое объяснить ее. Кривая санкций, в конечном счете, зависит от конкретных социально-экономических и классово-политических условий, от расстановки классовых сил, от характера государственной власти и от целого ряда других объективных причин, а отнюдь не от степени морального разномыслия. Конкретные политические проблемы подменяются абстрактно моральными, в этом выражается стремление затушевать причины и источники классовых противоречий. Впрочем, теоретические выводы Сорокина более чем оптимистичны в то время (их политическая платформа мелкобуржуазный демократизм, предчувствие буржуазной реформации царской России). В этот период своей духовной эволюции Сорокин не просто утверждает наличие прогресса в общественном развитии, он уверен в его бесконечности, в превращении его из конфликтного в гармоничный. От такой позиции Сорокин после Октябрьской революции откажется. Отказ от идеи прогресса, как он позднее сам это отметил, будет

связан и о его разочарованием в эволюционизме, а пока он горячий сторонник прогресса. Социально полезные шаблоны поведения, становясь органической потребностью, считает он, делают излишними кары и награды, совершается падение трех категорий актов: должных, запрещенных и рекомендованных, это различие исчезает, заменяясь «великой действенной самопроизвольной любовью» к другим, любовью, не знающей ни добра, ни зла, ни приказов, ни запретов. «То, что раньше было внешне декретируемым «долгом», за неисполнение которого грозили карой, и то, что раньше можно было добыть от индивида лишь с помощью наград, то с течением времени становится «долгом», но долгом не навязываемым, а долгом свободным, самопроизвольным, органически присущим внутренним импульсом24. Это долг как любовь в смысле Будды и Христа и всех других проповедников действенной любви, это свободное «хотение» индивидов. «Сверхчеловек, стоящий выше современного добра и зла, права и нравственности, не знающий извне навязываемого «долга» и полный действенной любви к сочеловекам, вот предел, к которому ведет история человечества»25, пишет Сорокин, завершая свое исследование.

Этот вывод совпадает и с точкой зрения Л. Петражицкого: «С течением времени вся нравственность отойдет в область преданий, как воспоминание о былой некультурности людей и необходимости держать их психику в тисках нравственности... Идеал людей есть не только сверхправый, но и сверхнравственный идеал»26. Этот вывод лишний раз свидетельствует о том, что та интерпретация сущности моральных явлений, которую Дает Сорокин с позиций позитивистской методологии, оказывается теорети-

чески несостоятельной. Неправомерно объединяя мораль и праве и рассматривая их только лишь как внешнепринудительные, «дрессирующие» человека силы, Сорокин приходит к ложному выводу о необходимости полного преодоления морали и права в процессе общественной эволюции. Он не понимает, что историческое существование правовой регуляции обусловлено существованием государства со всеми вытекающими отсюда последствиями; и то, что мораль как определенный социальный институт, как форма общественного сознания, как регулятор общественного поведения не может бить уничтожена именно потому, что ее сущность и те функции, которые она выполняет, не сводятся к внешне принудительным формам воздействия на человеческое поведение. Отличительной особенностью моральной регуляции человеческого поведения как раз и является то, что нравственный поступок совершается под воздействием внутренней потребности, исходя из чувства долга, который осознается человеком и становится основным мотивом его поведения. Это то, что характеризуется Сорокиным как «свободное хотение индивида» и означает в его модели конец нравственности.

Итак, идеал «действенной любви», принятый Сорокиным в качестве условного, априорного в начале исследования оказывается тем итогом, к которому ведет история человечества в его изложении.

И, наконец, последний и самый важный пласт его ранней модели, который связан с понятием «моральной практики», «социальной политики» и ролью социологии в ее конструировании. Социология, по мнению Сорокина, должна быть осуществлением известного афоризма О. Конта: «Знать, чтобы предвидеть; предвидеть, чтобы мочь». В этой заключительной части своих рассуждений Сорокин стремится своеобразно синтезировать взгляды своих учителей Ковалевского и Де-Роберти. Как же именно? С одной стороны, он в духе Ковалевского признает наличие абстрактной теоретической социологии, совершенно непохожей на этику ни по своему предмету, ни по своему методологическому

арсеналу. Ее цель формулировка законов, которые она изучает в статике, динамике и аналитике социального явления. Но у социологии как науки есть еще и вторая сторона практическая, прикладная, которая, опираясь на ранее открытке общественные законы, дает возможность человечеству «управлять социальными силами, утилизировать их сообразно поставленным целям»27. И далее он пишет: "Благодаря слабому развитию социальных наук человечество до сих пор бессильно в борьбе с социальными бедствиями и не умеет утилизировать социально-психическую энергию, высшую из всех видов энергии. Часто мы не знаем, где «добро», где «зло», а если и знаем, то сплошь и рядим неспособны бороться с «искушениями». Мудрено ли поэтому, что наша борьба с социальными бедствиями дает наглядную иллюстрацию истории человеческой глупости. Преступников мы лечим эшафотом и тюрьмами, душевнобольных домами сумасшествия, способными здорового сделать идиотом, но не наоборот; общественные волнения мы исцеляем пулеметами и осадными положениями, невежество рядом многолетнего оглупления в школьной комнате, нужду голодного смертью и т.п.»28. Выход он видит в создании «рациональной социальной политики». Здесь уже явно чувствуется влияние Де-Роберти, проявляется известная абсолютизация этики. «В отличие от бессодержательных, хотя и напыщенных «систем морали», большей частью представляющих набор елейных фраз, неспособных что-либо, изменить и что-либо излечить, пишет Сорокин, социальная политика ... должна быть системой рецептуры ... рациональных реформ во всех областях общественной жизни (в экономической, политической, правовой, религиозной, научной, педагогической и т.д.), для наилучшего использования социально-психической энергии. Короче, она должна быть опытной системой индивидуальной и общественной этики, как

теории должного поведения»29. Для реализации этой практической задачи в то время у Сорокина не хватало ни исторического опыта, ни сил, ни средств, ни теоретического обоснования, поэтому лишь позднее, в Гарварде, создав «Центр по изучению творческого Альтруизма», он сможет начать осуществление этой программы.

Однако и будучи в России, он не только декларировал необходимость создания такой «социальной политики», но и попытался применять к разработке жгучего вопроса современности вопроса о путях установления мира, создав теорию «универсального государства»30(1916-1920).

Спустя некоторое время, уже будучи в Гарварде, Сорокин возвращается к созданной им теории «универсального государства», но уже не в качестве автора, а в качестве самого серьезного ее критика. К этому времени она получит широкое распространение в западном мире. Сорокин отвергает как свой прошлый проект, так и все возникшие на Западе его разновидности, и приходит к выводу, что «мир всего мира» может, быть достигнут только в результате разрешения другой, более глобальной проблемы «моральной реконструкции» всего человечества. Его новая программа оказалась столь же утопичной, как и старая, но теоретико-методологическая база ее обобщений и фактическая обоснованность серьезно изменились.

В заключение следует подчеркнуть, что первый вариант социологии морали, созданный Сорокиным в «русский период» его духовной эволюции, построенный с позиций позитивистской методологии и социологического эволюционизма, характеризуется такими чертами, как идеализм, механицизм, метафизичность, которые и не позволили Сорокину решить многие из поднятых им проблем.

  • 1 De-Roberty E.Y. Constitution de l'Ethique. P.,1900, p.123-124.
  • 2 Подробное изложение этой идеи см. в его работе «Новая постановка основных вопросов социологии». М., 1909.
  • 3 Ковалевский М. Социология. Т.I. СПб., 1910, с.14
  • 4Ковалевский М. Социология. Т.I. СПб., 1910, с.14.
  • 5 Третий социолог, оказавший в эти годы влияние на Сорокина Э. Дюркгейм, с которым он находился в переписке. См. удачный очерк социологии морали Дюркгейма в кн.: Осипова Е.В. Социология Эмиля Дюркгейма. М., 1977, гл.5.
  • 6 Сорокин П. Категория «должного» и ее применение к изучению социальных я явлений. Юридический вестник, 1917, кн. XVIII, с.28.
  • 7Сорокин П. Категория «должного» и ее применение к изучению социальных я явлений. Юридический вестник, 1917, кн. XVIII, с.28.
  • 8 Сорокин П. Система социологии. Т.1. Пг., 1920, с.Х.
  • 9 Дробницкий О.Г. Понятие морали. М., 1974, с.144.
  • 10 Дробницкий О.Г. Понятие морали, с.231.
  • 11 Сорокин П. Преступление и кара..., с.48.
  • 12 Сорокин П. Преступление и кара...,с.18.
  • 13
  • 14 Сорокин П. Преступление и кара..., с.164.
  • 15 Многие из этих зависимостей были воспроизведены в современной теории «обмена» американского социолога Дж. Хоманса.
  • 16 Сорокин П. Преступление и кара..., с.179.
  • 17 Там же, с.179.
  • 18 Сорокин П. Преступление и кара..., с.215.
  • 19 Сорокин П. Преступление и кара..., с.273.
  • 20 Сорокин П. Преступление и кара..., с.408.
  • 21 Там же, с.422.
  • 22 Там же, с.424.
  • 23 Сорокин П. Преступление и кара..., с.442.
  • 24 Сорокин П. Преступление и кара..., с.452-453.
  • 25 Там же, с.453.
  • 26 Петражицкий Л. К вопросу о социальном идеале и возрождении естественного права. Юридический вестник, 19I3, №2, с.50-51.
  • 27 Сорокин П. Система социологии, т.1. Пг., I920, с.42.
  • 28 Там же.
  • 29 Сорокин П. Система социологии, т.1. Пг.,1920, с.42-43.
  • 30 Сорокин П. Вечный мир и всемирное единение народов. Пг., 1917; Он же. Основы будущего мира. Пг., 1917; Он же. Причины войны к пути к миру. Ежемесячный журнал, 1917, №2.
 
Оригинал текста доступен для загрузки на странице содержания
 

Предметы
Геология
Информатика
История
Культура. Искусство
Математика
Медицина
Механика
Политология. Социология
Право
Промышленность
Психология
Религия. Логика. Этика. Философия
Сельское хозяйство. Биология. Ветеринария.
Строительство
Физика
Финансы. Экономика
Химия
Экология
Электротехника
Языки
Прочее